Вернуться назад

Кому не знакомо чувство милосердия и сострадания? Но все мы знаем границы, так сказать, лимит своего милосердия. Ведь мы честны перед собой и привыкли все называть своими именами. И все, что делаем для других, чаще всего мы делаем для себя. Но есть люди, которые взрывают наши представления о границах милосердия, потому что оно в них не ограничено лимитом — жалости, брезгливости, собственного благополучного эго. Они не геройствуют, потому что, совершая, по сути, героические поступки, действуют по своему внутреннему убеждению. И нередко называют это будничным и привычным словом «работа».
Очевидно, что для них в мире важнее всего сущностные вещи. И как знать, может быть, благодаря им, Всевышний еще не поставил крест на человечестве. Знакомьтесь: доктор Лиза.

— Как случилось, что благополучную и спокойную жизнь вы променяли на постоянную тревогу о чужих для вас людях, о тех, кого обычно называют отбросами общества? Может быть, какие-то события в вашей личной жизни стали отправной точкой для этой деятельности?

— Я вовсе не променяла благополучную жизнь. Она у меня и есть благополучная. Я выбрала такую работу с тяжелобольными людьми. А личных моментов у меня не было.

— И вы не воспринимаете свою деятельность как искупление за что-то, даже не свое личное?

— Нет, это обычная работа... А грехи... Наверное, безгрешных нет. Но я не думаю, что работой можно искупить что-то...

— Как к ней относятся ваши родные, друзья, коллеги? Они одобряют вашу заботу о бомжах?

— Терпят...

— А чиновники и представители различных социальных служб и правоохранительных органов?

— Когда мы только начинали работать, у нас возникали проблемы с милиционерами. Нас, собственно, возмущало не столько отношение к нам, а то, что милиционеры могут, например, зайти, когда мы смотрим больных. Я считаю это редчайшим цинизмом, когда люди, которые обратились за помощью, оказываются в окружении милиции.

Нам помогает Сергей Михайлович Миронов. Причем делает он это не как председатель Совета Федерации, а исключительно как частное лицо. Мы дружим с ним довольно давно.

— Известно, что многие бездомные не хотят менять свой образ жизни — это их добровольный выбор. Не напоминает ли ваша деятельность борьбу с ветряными мельницами?

— Напоминает.

— А часто ли у вас появляется чувство безысходности, напрасной траты времени, усилий, нервов?

— Нет. Этот период у меня давно прошел.

— А как вы преодолеваете элементарное чувство брезгливости?

— Работаю над собой. Надеваю маску, перчатки, спецодежду и иду работать.

— Сегодня модель поведения многих людей доказывает, что наше общество поражено вирусом равнодушия, оно перестало сострадать чужим язвам, чувствовать чужую боль. Может, стоит изменить что-нибудь в системе идеологических координат или воспитания подрастающего поколения?

— Возможно, но я не знаю, как это сделать.

— Большинство граждан, может быть, и испытывает сострадание, но их чувства — зрение, обоняние — оскорбляет вид, запах, само присутствие бомжей. Приходилось слышать такое мнение, что для бездомных надо создавать резервации за пределами городов. Как вы к этому относитесь?

— Отрицательно. Создание резерваций эту проблему не решит. Бездомные есть во всем мире, но нигде в мире нет для них резерваций. Это не выход.

— Но где же выход? Во время сильных морозов в Москве был снаряжен специальный автобус, в котором бездомные могли обогреться, получить питание. Но это — временная мера. Что можно сделать, чтобы улучшить судьбу этих людей не только во время очень сильных холодов?

— Выход — в создании социальных приютов: государственных, муниципальных, частных.

Доктор Лиза

— Наверняка у вас есть возможность общаться с достаточно состоятельными людьми. Воспринимают ли они этот тезис и готовы ли вложить средства?

— Вы знаете, в оказание помощи бездомным мало кто вкладывает. Не скажу, что таких нет вообще, но их мало, а наших пациентов на вокзале много.Тут даже не столько деньги нужны, сколько вещи и медикаменты. Мы ни от чего не отказываемся — ни от одежды, ни от мазей, бинтов... Люди, поскольку это не накладно, с удовольствием несут свою старую теплую одежду. А насчет выделения целевых денег на бездомных я пока не слышала.

— А много коллег с вами работает?

— Со мной давно работает Сергей Петрович Курков. Недавно к нам присоединился еще один доктор.

— Вы — коренная москвичка?

— Да, я родилась в Москве. Окончила медицинский институт и, выйдя замуж, уехала с мужем в Соединенные Штаты Америки. Там прожила 20 лет, а поскольку мой муж — юрист-международник, то он вынужден был выезжать в разные страны. Первой страной была Украина, где я открыла первый киевский хоспис, помогающий безнадежным онкологическим больным. Мы там жили два года. А потом я уже регулярно ездила туда, курируя своих больных и работу хосписа. А в Москве я три года, и сейчас мы решили остаться. Здесь открылся фонд «Справедливая помощь», который занимается помощью уже не онкологическим больным, то есть умирающим, но не от онкологии.

— Ваш муж — россиянин?

— Нет.

— Но он принял вашу миссию, вашу работу и на ваши отношения это не повлияло?

— Ну я замужем 24 года и пока не повлияло... У нас трое детей, один из них — приемный.

— Приемный ребенок — из России?

— Из Саратова...

— Кто из ваших близких родственников, может быть, в большей степени повлиял на вас, показал пример милосердия?

— Мама. Она помогала всем, кто нуждался. Никому не отказывала ни помощью, ни советом. И главный поступок в ее жизни состоял в том, что когда ее родной брат, а мой дядя погиб вместе с женой, то она забрала его детей в нашу семью... Нас у мамы было двое — мой родной брат и я. И двое детей, которых мама забрала, когда им было соответственно 6 и 12 лет.

— Скажите, а вы, дети, выросшие в одной семье, дружны?

— Да.

— В вашей деятельности ваши братья помогают?

— Они мне не помогают. Они меня жалеют.

— А жалеют почему?

— Они считают, что я повторяю судьбу своей мамы, которая прожила тяжелую жизнь. Жалеют, говорят, что я могла бы заниматься чем-то другим.

— Какие перспективы своей деятельности вы видите?

— Вы знаете, Москва — большой и сложный город, поэтому я затрудняюсь ответить на вопрос о перспективах. Я знаю, что украинский хоспис есть и будет. Надеюсь, будут еще хосписы. В планах у меня стоит помощь в открытии хосписа в Екатеринбурге. И в Москве я надеюсь на то, что будет открыт хоспис для помощи неонкологическим больным и, возможно, будет открыт социальный приют для больных бездомных.

— А возможность принятия решения на государственном уровне вы не рассматриваете?

— Конечно, я рассматриваю эту возможность, но сказать, что у меня есть особая поддержка, не могу. Как раз сегодня после нашего разговора я поеду на деловую встречу, чтобы узнать результаты переговоров в городском отделе здравоохранения или Минздраве — я уж и не знаю, на каком уровне велись переговоры: меня на них не пустили. Фонд инициирует вопрос о создании больниц для бездомных — отдельно стоящих зданий, частных и муниципальных. Какое решение было принято — я узнаю на этой встрече.

— Судьба кого из ваших подопечных вас больше всего поразила?

— Они все потрясающие. Есть, конечно, типичные случаи, есть истории, которые несколько раз повторяются. Но каждый из этих случаев уникален так же, как и эти люди, — они такие же, как мы с вами, просто с разными судьбами. И у каждого своя трагедия. Может быть, обстоятельства, в которые они попали, сходны, но их жертвы — все личности. Все они несчастны, и у всех разные причины, которые привели их к жизни на вокзале, на улицах.

— Вы двадцать лет прожили в Америке. На ваш взгляд, западное общество более милосердно, чем наше?

— Именно так. Понимаете, их там принимают такими, какие они есть. Там лучше организована помощь бездомным. Хотя я сейчас в Москве вижу, что есть бригады, которые кормят или покупают билеты, возвращая бездомных домой. Но дело в том, что в Америке существуют ночлежки, в которые может прийти каждый, кто нуждается в месте, чтобы переночевать, особенно в морозы. У нас тоже есть такие ночлежки, но, чтобы в них попасть, нужно иметь направление.

За поддержку спасибо!

— Из публикаций о вас наиболее всего потрясает сцена пожара, когда вокруг стояли зеваки, фотографировали, но не оказывали помощь. Вот такой риторический, наивный вопрос: что с нашими людьми случилось?

— Это когда был взрыв в доме?

— Да.

— Я затрудняюсь ответить. Просто было страшно и все думали, что может взорваться второй газовый баллон. И они были правы — там было еще 10 баллонов. У людей было состояние шока. А состояние шока и страха меняет сознание. Мало кто может действовать в таком состоянии... Я так это объясняю, потому что все-таки, когда мы несли нескольких женщин, мне помогал пожарник и еще один мужчина. Мы втроем несли на матрасе двух обожженных женщин. Мужчина стоял как бы в ступоре. Я толкнула его и сказала: «Помоги, я не подниму». Он поднял, и мы их понесли.

— Доктор Лиза, вы необыкновенно милосердный человек. А вы ощущаете, что работаете на Отечество? Или это исключительно — акт служения, не побоимся этого слова, Всевышнему?

— Знаете, я никогда не задумывалась над этим вопросом. Наверное, я склоняюсь ко второму. Я человек православный и, наверное, все это делаю потому, что очень чту свою веру. Не скажу, что я часто хожу в церковь. Но думаю, что православие, в котором воспитывалась с детства, даже не столько толкает меня к этому, сколько помогает, потому что работа тяжелая и, прямо скажу, очень неблагодарная. А служу я Отечеству или нет? Нет, наверное. Я служу больным.

— У вас есть любимые афоризмы, жизненные правила, которым вы следуете, образцы для подражания?

— Есть ли у меня идеал?.. Пожалуй, нет. Точнее, они у меня как-то меняются с течением времени. Мне 45 лет, и я меняюсь: то, что было для меня идеалом в двадцать лет, я сейчас пересмотрела. Я считаю подвижником святого Луку, который, действительно, служил человечеству, работая в немыслимо тяжелых условиях и помогая любому больному — бедному или богатому. Таким подвижником был доктор Гааз, который жил в России и также помогал больным, находившимся в тюремном заключении.

— А как вы относитесь к матери Терезе?

— Ну, наверное, как все...

— Вас, наверное, нередко называют матерью Терезой современной России...

— ... и Украины тоже. Но я очень отрицательно отношусь к этому, потому что мне до святости, как до Луны. Я совершенно обычная женщина со всеми грехами и недостатками, которые присущи любому человеку.

— Доктор, вы работаете с людьми, от которых можете заразиться, заразить семью. Что вы делаете, чтобы уберечься от этих болезней?

— После вокзала с грязными инструментами, грязными чемоданами мы едем в свой офис. Офис у меня расположен в подвале. Он совсем маленький. Там мы сбрасываем грязные пижамы, все разовое выбрасываем. Но, приходя домой после работы с бездомными, естественно, я сразу иду в ванную и даже не прикасаюсь ни к мужу, ни к детям, пока не сменю одежду.

Аврал

— Вы встречаетесь с бездомными по средам. Это для вас ударный день, день максимальной загруженности в работе?

— Вы знаете, у нас бывают на вызовах такие ударные дни, что покруче бомжей...

— А какие бывают вызовы?

— Это вызовы к умирающим, брошенным больным. Это всегда тяжелые больные, тяжелейшие семейные ситуации, в которых мы, собственно говоря, мало чем можем помочь. Есть очень тяжелые вызовы, и среда — день очень тяжелый физически, но морально он поспокойнее. Потому что все-таки мы — профессионалы и работаем по четко отработанной схеме: я их кормлю, потом перевязываю, потом выдаю справки. Затем, если есть деньги, самых слабых мы пытаемся либо устроить в больницы, либо отправить домой, если есть куда отправлять.

— А бывает, что, уезжая домой, они к вам возвращаются?

— Возвращаются. Некоторые, даже когда уезжают, говорят, что вернутся. Есть, конечно, и те, которые остались у себя дома. Это касается «малолеток», как их называют, 18—19-летних, которые приехали погулять или заработать. Их нередко удается отправить домой. И слава Богу, что они остаются там. А те, которым по 50 лет, особенно освободившиеся из тюрем, возвращаются. Конечно, не все, но возвращаются...

— Видимо, от безысходности в судьбе, которая не позволяет выйти на другую линию жизни.

— Видимо, так. Наверное, есть какой-то критический период бездомности, после которого очень трудно что-то переломить. Они возвращаются на вокзалы, где и погибают...

— Чем вы компенсируете негатив, который получаете от общения с ними, от приближения к этой жизни? Цветами, музыкой, какими-то другими положительными эмоциями... Где вы их получаете?

— Вы знаете, я и на работе не так много получаю отрицательных эмоций, потому что я люблю свою работу. А из компенсаций... Поскольку работы много, а я человек очень примитивный, то я очень люблю спать. Сплю я очень мало и могу себе крайне редко позволить спать больше шести часов. И, приходя с работы, поиграв с детьми, я ложусь спать и просто засыпаю. Но это не значит, что я никуда не хожу. По выходным хожу в кино, театр, даже на какие-то светские вечеринки с мужем. Это бывает достаточно редко, но, тем не менее, это есть, и это тоже часть моей жизни.

— Таких людей, как вы, у нас причисляют либо к героям, либо к чудакам...

— Вы знаете, вокруг меня в последнее время какой-то нездоровый ажиотаж поднялся. Вы, например, меня сами нашли, я вас не искала. Многие считают, что я привлекаю к себе журналистов. Но я никого из вас не ищу и никого из вас на интервью не приглашаю. Вот когда вы позвонили, я подумала, что дам вам интервью, потому что в последнее время у меня были бомжи из Кавказского региона.

Сама-то я считаю себя доктором, а люди, которые меня окружают?.. Ну, по большому счету, мне безразлично, как считают они. Каждый должен делать свое дело.

Трудовые будни доктора Лизы

— Вы сказали, что у вас появилось много людей с Северного Кавказа. Кто они, что это за люди? Что их отличает от других бездомных?

— Знаете, среди них большая редкость — алкоголики. Они не ругаются матом. И еще, если они меня обманывают, то потом очень меня стесняются... Вот опустившимся алкоголикам наплевать на национальные традиции и устои, они ничего не стесняются. А этот, если, например, потерял билет домой, который я купила, какую-то справку или бумагу, или подрался, то он второй раз не подойдет. Даже когда я их кормлю, он будет стоять последним. Или, например, скажут, что, знаешь, за Рустема кто-то просит. Я ему говорю, пусть он подойдет, а мне отвечают, что ему стыдно. Эту особенность я заметила.

А еще они руки целуют. Хотя я работаю в перчатках, в грязных перчатках, но они целуют руки... И всегда говорят «спасибо». Всегда!

— Что чаще всего становится мотивом, истоком их образа жизни? Жизненные обстоятельства, война?..

— В основном — война. Или цепь событий как результат войны.
Второе — это миф о том, что в Москве их ждут и здесь можно заработать. В действительности никто их не ждет, у них отнимают паспорта те люди, которые им дают работу. Получить обратно паспорт невозможно. Естественно, им не платят. Но заставляют еще и работать... На Павелецком вокзале они грузчики либо уборщики. Но они так мало получают, что приходят ко мне кушать, потому что не наедаются. Вот вчера мужчина с Кавказа съел, наверное, порций пять. Сказал, что не ел четыре дня. Я не знаю, где он был, я очень боялась, говорила ему: «Послушай, ты хоть потом поешь...» Я его останавливала, но он сказал: «Дай, я не ел горячего четыре дня. Дай мне поесть»...

— А вы были на Северном Кавказе?

— Нет, но я планирую поездку на Кавказ в январе.

— А куда планируете поехать? Мы из Пятигорска, поэтому очень бы хотелось, чтобы вы оказались на Кавминводах...

— Я поеду в Грозный, чтобы оказать гуманитарную помощь онкологической клинике, если они нуждаются. Проект в стадии обсуждения. Поеду, естественно, не одна, а с коллегой-врачом. А по поводу Пятигорска... Если я буду знать, что есть больница, которая крайне нуждается в помощи, тогда, конечно, я поеду и привезу эту помощь. А так я не прилечу.

— Скажите, доктор Лиза, а с международными фондами вы как-то сотрудничаете?

— Многие задают этот вопрос. Я не работаю ни с одним международным фондом, я не работаю на гранты...

— Назовите, пожалуйста, свои полные фамилию, имя и отчество.

— Глинка Елизавета Петровна.

Зоя Выхристюк

Вернуться назад